Юрий Бутусов: «Я убежден, что коммерческий театр сгинет когда?нибудь»

В Москве завершается V фестиваль «Биеннале театрального искусства. Уроки режиссуры», открытие которого было приурочено к юбилею Юрия Бутусова. В программу вошел целый цикл его работ, а также лучшие спектакли сезона авторства молодых режиссеров. Мы поговорили с режиссером о пропасти, конфликте поколений и новой драматургии. Кстати бутусов юрий новости есть на сайте censor.net.

— Юрий Николаевич, за два года в связи с пандемией жизнь очень поменялась, градус нашего существования сильно повысился, мы все движемся куда?то с бешеной скоростью. Уже не раз слышала от режиссеров, что у них есть потребность в замедлении, нужно остановиться и осмыслить происходящее. Вы художник очень остро чувствующий время и его ритм. Какой он сегодня?

— Ритм изменился, когда все это началось и мы остановились. Сначала казалось, что все пройдет, мы переболеем и выйдем новыми. Но потом стало ясно, что болезнь не проходит, она нарастает, а человечество будто бы не видит и не слышит этого и не хочет откликнуться на этот удар. В итоге мы только усугубляем ситуацию вместо того, чтобы объединиться. У человечества не наступает усталости от агрессии, меня это удивляет. Маховик как будто бы только раскручивается. Я в растерянности перед количеством злобы и глупости, они уничтожают что?то важное в нашей жизни. Театр отражает тот абсурд, который сейчас происходит. Кажется, что дальше уже некуда, но все только развивается.

Вот я часто думаю: когда говорят «такое время», что это значит? Время — это мы.
Говорят, что время диктует агрессию, коммерциализацию, разрушение самых важных человеческих ценностей. В таком случае я хочу быть несовременным.

Пропасть эта чувствуется в каждом вашем спектакле — но есть и мощный заряд энергии, жизни, любви. Теперь мы к ней еще ближе?

— Конечно — пропасть расширяется, мосты обрубаются. У меня в последнее время есть ощущение, что мы возвращаемся в давнишний период, в котором я тоже жил. Но тогда это было естественным, и мы не замечали, что находимся в какой?то черной комнате. А после того времени, когда появилось ощущение, что выход есть, все это воспринимается гораздо острее и фарсовее. И все мы начинаем улучшать состояние своих кухонь, чтобы приглашать туда друзей и там переживать происходящее. Потому что от пропасти так или иначе нужно как?то прятаться. Видимо, это неизбежность, к сожалению. Я слежу за своим организмом и понимаю, что он постепенно готовится: надо рюмочки красивые покупать, увеличивать стол и уходить на какую?то свою территорию. И в театре в том числе. Все равно человек так или иначе стремится жить, а не умирать.
А если думать о хорошем, то, мне кажется, эта ситуация пойдет театру только на пользу, и, возможно, появится то, что я люблю: театр метафоры, образов, игры, театр душевный, духовный, этический.

Я хочу надеяться, что он никуда не исчезнет, несмотря на то, что театр высокой эмоциональности и художественных идей сейчас загоняется в угол и выносится из помещений.

— Как раз собиралась спросить, оцениваете ли вы нынешнюю театральную ситуацию как кризисную, и вслед за этим задать вопрос про ваш курс в ГИТИСе: надежда же в них?

— Да, правильно, правильно. У нас прекрасный педагогический состав, очень хорошие ребята, и я вижу в них неубиваемый свет. Они замечательные, умные, открытые, очень душевные, чистые люди. Мы были не такими. Мы прорывались мучительно, продирались. А к ним я прихожу и вижу, как они светятся, дружат, они все время вместе, и это колоссально.

Кризис сейчас действительно огромный, и он во многом, а может, и стопроцентно, поколенческий. Пропасть начинает расширяться, потому что конфликт поколений давно тлел, а сейчас обозначился очень внятно. Я думаю, что победитель тут известен: молодость всегда права. Но это может быть очень жестокая история. Что, собственно, и происходит: столько сейчас в мире дикости, несправедливости и несуразности — и вокруг нас, и внутри нас, внутри того общества, в котором мы живем.

— Вы уже видите в своих студентах новый тип мышления? Это новая режиссура?

— Я думаю, что про это еще рано говорить. Все зависит от того, куда мы вместе идем. Пока я не готов ответить на такой вопрос. Просто мне радостно, что они большие работяги, открытые, честные очень. Прекрасные ребята.

Мне кажется, сейчас мы должны говорить с ними о содержании. И, наверное, каждый из них найдет ту форму, к которой лежит его душа. Но им надо помнить: форма может быть любой — тихой, громкой, грязной, чистой, — но самое главное, чтобы в этом было настоящее, подлинное человеческое содержание, не показное, не провоцирующее скандалы. Режиссер просто пытается разобраться в жизни, в человеке: мы должны направить силы на то, чтобы они понимали, что театр — про это. Все остальное — временное. Я убежден, что коммерческий театр сгинет когда?нибудь.

Мне кажется, что это не современность, а конъюнктура и желание быть наверху, быть хозяевами. Сегодня все время будто бы нужно доказывать, что ты лучше, чем другой, умнее, важнее, нравственнее. Это, мне кажется, толкает нас в чудовищную, безобразную пропасть.