Новая динамика международной политики Европы.

Главная страницаНовости Европа

17/04/11

Новая динамика международной политики Европы.


Исторический опыт показывает, что попытки «аутсайдеров» прорваться в круг избранных сопровождается войнами и крушениями, включая разрушение самого этого круга. В последнее время все чаще упоминается о «восходе новых великих держав», имея в виду, в частности, Китай и Россию, причем в контексте исторического сравнения с подъемом Германии и Японии, начавшимся в конце XIX века и приведшим эти две державы к радикально ревизионистской позиции.

Их неудовлетворенность сложившимся на тот момент положением и разработка различных идеологических оправданий для изменения структуры взаимоотношений между великими державами, – при необходимости, с применением силы, – стали тем вызовом мировой системе, который ознаменовал последующие полвека мировых войн. Иным образом складывается ситуация сегодня. Россия и Турция не стремятся бросить вызов существующему мировому порядку, а лишь оспаривают место, отведенное им в этом порядке. Следовательно, эти страны являются не столько ревизионистскими, сколько неоревизионистскими. Российские внешнеполитические инициативы тесно зависят от внутренней эволюции, в то время как внутреннее развитие Турции ослабило влияние кемалистских идей на решения во внешней пролитике. Неоконсервативный анатолийский средний класс бросает вызов светской стамбульской элите, при этом турецкий ислам – одна из основ национальной идентичности – быстро секуляризуется8. Турция вновь начинает выступать как независимый внешнеполитический актор и стержень региональной международной политики, после окончания холодной войны избавившийся от прежней, ограничивавшей его свободу, зависимости от альянса с Америкой. Турецкая внешняя политика zero-problem берет начало со времени пребывания Исмаила Джема на посту министра иностранных дел (июнь 1997 – июль 2002) и систематизируется при Ахмете Давутоглу, главном советнике по внешней политике у Реджепа Тайипа Эрдогана (премьер-министра с 2002 года, лидера Партии справедливости и развития, ПСР) а затем, со 2 мая 2009 года, министре иностранных дел.

В своем крупнейшем академическом труде Стратегическая глубина (Stratejik Derinlik), опубликованном в 2001 году, Давутоглу отстаивал внешнюю политику, подвергающую переоценке османское прошлое Турции, как часть своей идеи о значимости в истории понятия «потока». Вместе взятые, эти факторы составляют интеллектуальную и социальную основу более гибкой внешней политики Турции, включающей стремление к нормализации отношений с Арменией. Потерял силу во внешней политике голос турецких военных, активно продвигавших союз с Израилем, что открыло возможность утверждения других региональных приоритетов. Равным образом, Евросоюз как определяющий фактор турецкой внешней и внутренней политики также теряет привлекательность, что проявляется в спаде поддержки населением идеи членства в ЕС, хотя в официальном дискурсе эта идея продолжает выдвигаться в качестве главной цели. Рычаги воздействия ЕС и других европейских институтов на Россию всегда были относительно слабыми, – хотя далеко не настолько, чтобы ими можно было пренебречь, – и именно этот фактор способствовал ориентации России в сторону авторитаризма. Если в Турции эти рычаги остаются сильнодействующими, по крайней мере до тех пор, пока продолжает существовать перспектива членства, то в России, в конечном счете, определяющими оказываются внутренние факторы. Ее самовосприятие как великой державы создает такую схему внутренне- и внешнеполитических взаимодействий, которая на сегодняшний день присуща одним лишь США и Китаю. Глеб Павловский, прокремлевский специалист по вопросам политической стратегии и глава Фонда эффективной политики, отмечает, что Россия «желает быть государством-нацией, но с имперской культурой, имперским размахом и имперским стилем». При этом он спешит добавить, что не способен назвать в России группировку, «которая стремилась бы создать реальную империю и была бы готова за это платить или брать на себя риск».

Российские притязания в лучшем случае распространяются на создание империи «по доверенности», то есть формирование такого региона, в котором были бы признаны «привилегированные интересы» России. Можно пойти дальше и предположить, что напористая внешнеполитическая позиция России означает не возрождение неоимпериалистических амбиций в каком бы то ни было реальном смысле, а один из видов «мимитического империализма», сохраняющего внешнюю амбициозность, прежде всего выражающуюся в наделении себя властью формирования системы, с одновременным требованием признания собственного статуса и проявления уважения к себе. При этом эти амбиции происходят из стремления скорее имитировать наиболее успешные из существующих держав, чем совершить фундаментальное изменение порядка в системе в целом. В этом контексте понятие империи используется в определении Хардта и Негри, основанном не на колониальной модели осуществления прямой власти, а на обобщенной форме международной активности, подкрепляемой притязаниями на превосходство над малыми державами в культурном план. Не представляя собой попытки пересмотра существующего равновесия сил или передела международной системы, такой подход основывается на логике, которую мы называем неоревизионизмом. Неоревизионистский подход проявляется в поведении.

Так, российские представители на переговорах известны своей жесткой позицией, хотя все те, кто участвует в переговорных процессах, в частности, представители ЕС и других международных организаций, подчеркивают, что Москва редко ставит целью полный срыв переговоров, а конструктивный подход, как правило, компенсирует раздутую риторику. Это замечание применимо также и к концептуальному уровню. Основная критика Россией универсалистского подхода к правам человека и демократическим стандартам касается не их неприемлемости в целом, а того, что они были присвоены доминирующими державами и применяются ими избирательно. В конечном счете, именно Россия в 1991 году начала демократическую революцию, фундаментальной целью которой было включение этих норм в новый политический порядок, построенный на предложенных Горбачевым концепциях «нового мышления» и «общего европейского дома», а последовавшая за этим конституция 1993 года придала этим стремлениям институционную форму. Применение этих норм после 1993 года в лучшем случае было частичным, исполненным демократического формализма, подрывающего дух политического плюрализма, многообразия и конкуренции; при этом Россия не пытается представить себя в качестве источника альтернативного свода норм.

Со всей очевидностью, Россия сопротивляется роли пассивного потребителя норм, настаивая на том, что она была соавтором возникшего после холодной войны миропорядка, однако это не означает ее превращения в новоявленный источник нормотворчества. Она позиционирует себя скорее в качестве «нормоприменителя», главной заботой которого является обеспечение возможности интеграции в нормативное поле многообразия цивилизаций и культурных различий. Поэтому Россия выдвигает плюралистический подход к применению универсализма – программу. В этом заключается суть ее неоревизионизма. Амбиции России в качестве творца норм довольно ограничены, даже если она и настаивает на принципе суверенности государств и многополярности международного порядка. Эти позиции с трудом можно назвать революционными, не говоря уже о подлинно ревизионистских, более того, они в значительной степени разделяются британскими и другими евроскептиками. Ричард Саква.




Комментарии

Чтобы оставить комментарий, необходимо войти или зарегистрироваться

Сейчас на сайте посетителей:2